Данная статья представляет собой фрагмент бакалаврской работы выпускника философского факультета ЕГУ Алексея Кожарского. В конце статьи Вы также можете ознакомиться с рецензией на данную работу к.ф.н., доцента кафедры Истории философии и логики Томского государственного университета Евгения Борисова.

Фрагмент бакалаврской работы посвящён анализу герменевтической и аналитической версий философии языка. Анализ основывается на двух базовых категориях, фиксирующих противоположные перспективы: репрезентационисткую, основная интуиция, которой состоит в рассмотрении языка как образа, адекватность которого определяется соотнесением с противопоставляемой ему «действительностью», и перспективы перформативности, рассматривающей язык, с точки зрения его процессуальности, и осуществления опыта мира как такового.

В «Философии логического атомизма» Рассел пишет: «Очень важно, например, осознать то, что пропозиции не являются именами фактов. Это вполне очевидно, коль скоро вам на это укажут, но на самом деле я никогда не осознавал этого до тех пор, пока на это мне не указал Виттгенштейн, мой прежний ученик». [25]

Вероятно, этим влияние идей Виттгенштейна на Рассела далеко не исчерпывается, однако, при сопоставлении их позиций наиболее выдающимся является именно это сходство: при анализе структур языка и мира Виттгенштейн, как и Рассел, придаёт ключевое значение фактам и их языковым соответствиям. «Мир есть совокупность фактов, а не вещей» [22, 1.1] - таков второй по счёту тезис «Логико-философского трактата». Мир также «распадается на факты» [22, 1.2], т.е. состоит из отдельных фактов: комплексных («молекулярных») и «атомарных», i.e. описываемых элементарными предложениями. Факт (атомарный), в свою очередь определяется Виттгенштейном как «соединение объектов (вещей, предметов)»[1] [22, 2.01] . При этом, факт представляется для объекта некоторой «неизбежностью»: нельзя помыслить объекта, который не входил бы в факты.

Вхождение в факты предопределено априорной структурой объекта. Виттгенштейн вводит различение “внутренних” и “внешних” свойств объекта: “Чтобы знать объект, я должен знать не внешние, а все его внутренние качества». [22, 2.01231] Т.е. внутренние свойства объекта представляют собой нечто более существенное, чем внешние. Это различие принято интерпретировать следующим образом: внутренние свойства составляют «возможность вхождения в атомарные факты» или «форму» объекта.

Под возможностью вхождения в факты подразумевается принципиальная возможность объекта иметь такие-то и такие-то качества, а наличие у объекта определённого качества само по себе и есть атомарный факт. Например, объектам определённого типа свойственно иметь цвет, а объектам иного типа цвет не свойственно. Это означает, что эти типы объектов различаются своей формой, а именно внутренним качеством «цветности». «Пространство, время и цвет (цветность) есть формы объектов». [22, 2.0251]

Факт есть т.о. некоторое отношение объекта, определённое его априорной структурой (формой). Помимо действительного отношения, форма предопределяет также и все возможные отношения, в которых может находиться данный объект. Скажем, мы знаем что существует такая птица как лебедь, цвет которой бывает и белым, и черным. Наличие белых лебедей есть факт. Наличие чёрных лебедей есть также факт. Наличие оранжевых лебедей фактом не является, однако является возможностью, которой наше мышление, в принципе, не противится. Наличие бесцветных лебедей – т.е. таких, у которых вообще отсутствует качество цвета, – не только не является фактом, но и немыслимо, как таковое, ибо в отличие от белизны или черноты, являющихся внешними качествами, «цветность» лебедя как объекта есть его внутреннее качество, форма, без которой мы не можем мыслить данный объект. «Если я знаю объект, то я также знаю все возможности его вхождения в атомарные факты». [22, 2.0123]

Использование лебедя в качестве примера в данном случае может заслужить упрек в некорректности, поскольку, говоря об «объектах», Виттгенштейн, видимо, не имел в виду встречающиеся нам в повседневном опыте сущности, такие как животные или предметы. Об это свидетельствует, в частности, такие тезисы как: «Между прочим: объекты бесцветны» [22, 2.0123] и “Объект прост» [22, 2.02]. Под «бесцветностью», вероятно, подразумевается «цветность» как «пустая возможность», благодаря которой наличие некоторого цвета необходимо, а не случайная конфигурация, в которой объект приобретает конкретный цвет. Простота указывает, что термин «объект» не стоит отождествлять с комплексными сущностями, существование которых представляют собой «молекулярные», а не атомарные факты.

И, тем не менее, если «мир есть совокупность фактов», то то, как он может существовать, управляется логикой возможности этих фактов. Не всё возможное обязательно действительно, но всё действительное, обязательно должно быть возможным. Границы возможного для мира определяют те же логические законы, что управляют описывающими его предложениями, что позволяет Виттгенштейну определить: «Факты в логическом пространстве суть мир». [22, 1.13]

Поскольку логические законы языка определяют возможное, то в языке содержится возможность и действительность мира как совокупность существующих фактов и как совокупность всех возможных фактов, т.е. всех логически возможных, но фактически недействительных миров. Афоризмы 2.224. «Из образа самого по себе нельзя узнать, истинен он или ложен» [22, 2.224] и 2.223. «Чтобы узнать, истинен или ложен образ, мы должны сравнить его с действительностью». [22, 2.223] У истинного и ложного образов существует, как говорит Виттгенштейн, нечто общее, а именно: априорные свойства объектов. «2.022. Очевидно, что как бы ни отличался воображаемый мир от реального, он должен иметь нечто - некоторую форму - общее с действительным миром». [22, 2.022]

Отсюда, вообще говоря, следует, что мир (понимаемый как совокупность фактов) существует постольку, поскольку он изоморфен совокупности описывающих его предложений.

Предложение в целом относится к факту, а его составные части – к объектам и отношениям, в которые входят эти объекты. При этом, отмечает Виттгенштейн, значение входящих в состав предложения имён (слов, указывающих на отдельные объекты) носит контекстуальный характер: «только в контексте предложения имя обладает значением» [22, 3.3]. Здесь подразумевается то, о чём уже упоминалось: поскольку мир состоит из фактов, а не из объектов, с неким конкретным объектом может быть соотнесено только предложение, описывающее факт наличия у него таких-то и таких-то характеристик. Поскольку предложение содержит «логический образ» факта, существует возможность сравнить предложение, описывающее факт, с самим фактом (или, как было сказано в процитированных выше афоризмах, чтобы узнать, истинен или ложен образ, мы должны сравнить его с действительностью).

Возможность сопоставить предложение с изоморфным ему фактом приводит к такой характеристике предложения как осмысленность (поэтому смыслом может обладать предложение, но не имя). Осмысленность можно определить как способность сообщать в принципе нечто – истинное либо ложное. «То, что образ изображает, есть его смысл». [22, 2.221] При этом, как было выше отмечено, мы не можем априори знать, истинен образ либо ложен, хотя знаем заранее, что он возможен. Т.о. под осмысленными предложениями мы можем подразумевать все предложения, описывающие действительные и возможные положения дел. Критерием осмысленности предложения в таком случае становится возможность соотнесения с фактами, а всякое осмысленное предложение будет либо истинным, либо ложным.

Тезис о необходимом изоморфизме логической структуры языка и мира – это некритическая предпосылка, на которую опирается Виттгенштейн. Что мир состоит из фактов, составляющие которых демонстрируют строгое соответствие составляющим предложений, а факты в целом – предложениям в целом, и что все отклонения от этой модели взаимоотношения языка и мира представляют собой с.р. «временные неудобства» неправильного употребления языка, вырастающие из небрежного, некритического обращения с ним, которое должно быть преодолено, - это убеждение само по себе является некритическим допущением Виттгенштейна, к пересмотру которого он впоследствии обратится. З. Сокулер отмечает, что Виттгенштейн обращает внимание на особую «сложность» и неправильность естественного языка, маскирующие иконическую сущность языка как такового. Некритическим т.о. оказывается суженное понимание языка, и следующее из него требования устранять не вписывающиеся в это понимание формы методом логического анализа. «Естественный язык, рассуждает Виттгенштейн, необычайно сложен. В нем приняты такие языковые формы, которые, подобно одежде, скрывающей действительные линии фигуры, скрывают подлинную сущность языка. Поэтому и нужен логический анализ, который вскрывает их подлинную форму и показывает, что сущность языка не может состоять ни в чем ином, кроме того, что язык изображает реальность».

Следует отметить, что значение естественного языка для репрезентационистской модели Виттгенштейна амбивалентно. С одной стороны естественный язык имеет склонность к «бездумному» составлению бессмысленных и лишённых смысла предложений, изобилует тавтологиями и логическими ошибками. С другой – естественный язык покоится на убеждённости common sense в том, что между языком и миром существует репрезентационистское отношение (правда, для здравого смысла это отношение скорее имён к предметам, чем предложений к фактам). Т.о. аналитическая версия философии языка Виттгенштейна может быть представлена как методологическое исправление традиционных представлений о языке, наличие которых в культуре гарантировано здравым смыслом.

Однако, не все предложения таковы, что их можно соотнести с фактами. Помимо осмысленных предложений, у Виттгенштейна мы обнаруживаем указание на предложения бессмысленные и лишенные смысла [14, c. 52]. Лишенным смысла предложение является тогда, когда оно составлено с нарушением априорной структуры языка. Иногда объекту приписывается такое свойство, которого он не может иметь в силу своей формы (внутренних свойств). Например, если «лебедь черный» есть истинное осмысленное предложение, а «лебедь оранжевый» - осмысленное ложное предложение, то предложение «лебедь чётный» лишено смысла, ибо форма такого объекта, как лебедь не содержит тех внутренних свойств, которые содержат числа и которые позволяют последним быть четными, либо нечетными.

Особым случаем являются предложения бессмысленные. Они, в отличие от лишенных смысла, не нарушают правил. Можно даже сказать, что они поступают с точностью до «наоборот»: они не содержат в себе ничего, кроме их исполнения.

В отличие от предложений (осмысленных), суть которых, по словам Виттгенштейна, в том, что они могут сообщать новый смысл, тавтологии суть суждения, которые не сообщают нам ничего такого, что не было известно, i.e. не содержат описания никаких фактов, с которыми их можно было бы соотнести. Причем, даже само слово «известно» не очень хорошо подходит для характеристики содержания тавтологии. Знание логических законов языка не есть нечто, что мы можем поставить в один ряд с пропозициональным знанием (т.е. знанием о фактах, содержащихся в описывающих их предложениях). То, что объект входит в определенные факты и то, благодаря чему он может входить в эти факты, не может быть манифестировано в языке одинаковым образом. Е.В. Борисов: «В скобках замечу, что выражение «внутреннее свойство» у Виттгенштейна используется скорее метафорически: в обычном смысле свойство всегда может быть описано в соответствующих предложениях, т.е. в обычно под свойствами мы понимаем именно «внешние» свойства» [22].

Отсюда следует в т.ч. и то, что всякое утверждение о логической структуре, (в т.ч. и утверждения самого Виттгенштейна), будет тавтологией. В логике нельзя открыть ничего нового, в ней лишь можно указать на существующие логические возможности фактов. Разумеется, не всякая тавтология имеет вид утверждения, сделанного о логической структуре. Но от языковых конструкций, сделанных по форме утверждения о логической структуре, иные виды тавтологии не отличаются не только отсутствием у них пропозиционального содержания, но и обладанием собственным специфическим перформативным эффектом.

Любопытный пример из обыденного языкового употребления. Существует известная конвенциональная фраза, которая произносится после нескольких секунд задумчивого удивления: «Логично!». Этой фразой мы обычно реагируем, когда нам сообщают что-то такое, чего мы, возможно, сами до настоящего времени не видели, но что кажется нам post festum вполне самоочевидным и не требующим дополнительных познавательных усилий и обоснований. Причём, обычно, за признанием “логичности” слов собеседника следует продолжение рассуждения, указывающее на то, что сказанное им кажется нам обоснованным, но в познавательном отношении недостаточным, не раскрывающим суть обсуждаемого предмета. Иными словами, мы реагируем на сообщённое нам как на тавтологию. Но почему мы реагируем на неё именно такой фразой? Почему теоретически неангажированное сознание обывателя вдруг поминает логику? Очевидно, что для обывателя это гораздо менее вероятный способ рефлексирования о языковом выражении, чем например, та же попытка сопоставить его с фактической реальностью.

«6.127.Всякая тавтология сама показывает, что она – тавтология». [22, 6.127] Похоже, Виттгенштейн хочет сказать этим афоризмом, что тавтологичность тавтологии даже не в том, что она ничего не сообщает о фактах в логическом пространстве, но скорее в том, что она указывает на само логическое пространство. Для того, чтобы показать тавтологичность тавтологии её не нужно сопоставлять с чем-либо фактически существующим – нужно лишь указать на тавтологичность как свойство логической структуры казать себя через языковые выражения. В этом смысле тавтология пользуется особого рода автономией, которая позволяет ей, ни о чём не говоря, тем не менее, казать саму себя и через себя – язык как таковой во всей его тотальности. И, вероятно, как раз благодаря этой «автономии» мы отмечаем, в вышеуказанном примере, мы вдруг – изумленные и озадаченные - вынуждено отмечаем именно «логичность» сказанного, хотя «по умолчанию» нацелены на то, чтобы обсуждать суть предмета, а не рефлексировать над языковыми выражениями.

Т.о. можно сделать вывод тавтологичность тавтологии определяется не её содержанием (у нее нет содержания, если под последним понимать нечто пропозициональное), но её перформативным эффектом (указующей функцией). Из этого, в свою очередь, можно сделать ряд скоропалительных, но весьма забавных выводов. Например, как уже было сказано, утверждения Логико-философского трактата сами являются тавтологиями. Любая тавтология, если рассматривать её в перформативной плоскости, является логико-философским-трактатом в миниатюре. А поскольку тавтологичность присуща и метафизическим вопросам и высказываниям, то Логико-философский трактат Виттгенштейна есть вся предшествующая история философии, а любое философское (метафизическое) произведение sui generis «логико-философский трактат».

Чтобы не зайти слишком далеко в подобных выводах, необходимо спросить себя действительно ли все тавтологии обладают всегда и в равной степени обладают перформативным эффектом? Очевидно, что нет иначе, наверное, Виттгенштейну действительно незачем было бы писать своё произведение.

Говоря о Логико-философском трактате, Виттгенштейн отмечал, что вообще-то он состоит из двух частей: той, что содержится в книге, и той которую он не написал, и именно ненаписанная часть является важной. Из этого можно понять, что «важное», то, в чём, возможно, состоит цель книги, лежит за пределами пропозиционального знания о фактах, и о нём, по выражению Виттгенштейна «следует молчать». Ибо говорить осмысленно можно лишь о фактах, а факты суть отношения в логическом пространстве. Однако можно поставить вопрос и так: чем вызвано «молчание» молчащего – не его ли собственным говорением? Иными словами, вторая, ненаписанная, часть всё же некоторым образом следует из первой, если они являются частями одного и того же произведения?

Можно по-разному расставлять смысловое ударение в афоризме 7. «О чем невозможно говорить, о том следует молчать (курсив мой – А.К.)” . Или – «О чем невозможно говорить, о том следует молчать (курсив мой – А.К.)” [22, 7]

Во втором случае «говорение» выполняет своего рода пропедевтическую функцию или, если угодно, функцию инициации в некоторую сферу непропозиционального знания, которая, по сравнению с логическим пространством фактов, являет собой абсолютный приоритет. С этой сферой Виттгенштейн связывает термины «мистического» и «этического». И хотя эта сфера закрыта для языка, вернее для осмысленных языковых высказываний (предложений), это не означает, что она закрыта для познания – если только под познанием мы не будем разуметь пропозициональное отображение мира, объективированное соответствующим образом в языке.

Из предисловия к Логико-философскому трактату: «Следовательно, книга хочет поставить границу мышлению, или скорее не мышлению, а выражению мыслей, так как для того, чтобы поставить границу мышлению, мы должны были бы мыслить обе стороны этой границы (следовательно, мы должны были бы быть способными мыслить то, что не может быть мыслимо). Эту границу можно поэтому установить только в языке, и все, что лежит по ту сторону границы, будет просто бессмыслицей». [22]

Указание на логическую структуру, таким образом, есть указание на границу, которая отделяет выразимое в языке от невыразимого языком. Указание же это осуществляется самим языком, тогда, когда он кажет себя в единстве своей структуры, тем самым направляя нас за пределы феноменальной множественности фактов.

«6.44. Мистическое не то, как мир есть, но то, что он есть». [22, 6.44]
Факты – это «как», а мир просто «есть». Все предложения различны, поскольку они описывают различные и независимые друг от друга факты, но все тавтологии схожи тем, что ведут к одному и тому же, указывая - в его логической структуре - на единство и целостность мира. Тавтология автореферентна – она отсылает к самой себе, но не к феноменальному. Но она не просто «промахивается» по феноменальному, она минует феноменальное, трансцендируя собственные и для феноменального им же положенные границы. «6.45. Созерцание мира sub specie aeterni   есть его созерцание как ограниченного целого. Чувствование мира как ограниченного целого есть мистическое». [22, 6.45]

Следовательно, мы можем сделать вывод, что в языке или благодаря языку, “через” язык либо посредством языка (пространственный характер предлогов становится помехой, как только оказывается преодолён сам образ пространства) мы получаем доступ к опыту, преображающему феноменальный мир и, вероятно, самого носителя данного опыта.[2] Несколько афоризмов Логико-философского трактата Виттгенштейн посвящает смерти.

«6.4311. Смерть не событие жизни. Смерть не переживается. Если под вечностью понимают не бесконечную временную длительность, а безвременность, то вечно живет тот, кто живет в настоящем. Наша жизнь так же бесконечна, как наше поле зрения безгранично». [22, 6.4311] Это можно понимать в том смысле, что смерть не будучи «событием жизни», не есть факт (!) и не относится к феноменальному порядку. Вопрос о смерти может ставиться только в связи с мистическим, которое, собственно, подразумевает переход от феноменального единичного, пространственного и временного ко вневременному, «вечному настоящему», совпадающему с целостностью мира как единства.

Переживание мистического и знание о фактическом возможны благодаря языку: мы можем знать нечто в границах, установленных для нас языком, и мы можем трансцендировать их, когда язык нам на них указывает. Однако опыт, получаемый нами во втором случае, носит эксклюзивный характер, поскольку прозрение за границы языка происходит не на регулярной основе, а в редкие, непредсказуемые моменты. Сокулер: «Способность воспринять мир как целое является началом подлинно философского и подлинно этического отношения к миру: понять чудо и ценность того, что этот мир существует. Для этого нужны не философские теории и концепции, а определенная установка. Она (здесь я дополняю то, о чем говорит Виттгенштейн) не может быть длительной, потому что чрезвычайно трудна для человека. Она дается в редкие мгновенья бытия. Здесь невозможно достичь гарантированного успеха в смысле приобретения навыка, позволяющего вызывать у себя и удерживать такое видение мира. Его, по выражению М.К. Мамардашвили, «можно удержать лишь на гребне волны ««обновляемого усилия». [14, c. 63]

Эксклюзивный характер доступа к сфере мистического можно противопоставить чётко слаженной и общедоступной процедуре познания фактов. Интерсубъективный характер пропозиционального знания здесь представляет собой некоторую «технику», в рамки которой индивидуальное и уникальное событие познания мистического никогда уложено быть не может. Но, при этом, он не является и продуктом субъективного произвола, поскольку, как можно заключить из уже сказанного выше, познание мистического представляет собой уяснение феноменального характера индивидуальности.

Всё это, наконец, подталкивает сделать вывод, что «Логико-философский трактат», будучи тщательной и подробной демонстрацией является сочинением, основная значимость которого состоит в его практическом, перформативном эффекте для автора и читателя. Причем, различие автора и читателя в данном случае глубоко условно, перформативный эффект есть некоторая трансформация их жизни, которую они переживают в одинаковой степени. В «Трактате» не содержится какого-либо знания, которое бы автор вложил в текст, для того, чтобы передать читателю. «Эту книгу, пожалуй, поймет лишь тот, кто уже сам продумывал мысли, выраженные в ней, или весьма похожие. Следовательно, эта книга - не учебник», пишет Виттгенштейн в предисловии. [22] «Логико-философский трактат» как языковое выражение есть сам по себе наилучшая демонстрация той философии языка, которую он содержит. Правильно понять его означает не описать нечто, но осуществить.

Сказанное можно обобщить в следующих выводах. Рассмотренное нами сочинение Виттгенштейна открывает две совершенно различные перспективы рассмотрения языка, причем речь идет, тем не менее, о тесно связанных, взаимодополняющих аспектах. Первая перспектива относится к тому, что мы обозначили термином репрезентационизм: она предполагает рассмотрения языка как репрезентации и или образа мира и предполагает комплекс вопрос, связанных с адекватностью отображения мира, которое осуществляет язык, критериями соответствия и процедурами верификации описательного знания. Эта перспектива роднит философию Виттгенштейна периода «Логико-философского трактата» с логическим атомизмом Рассела и, в его лице, с мэйнстримной линией аналитической философии, идущей от Фреге. Осуществляющаяся в рамках этой линии интерпретация языка, с одной стороны, созвучна традиционным, относящимся к здравому смыслу представлениям о языке как отражении реальности, с другой – формулирует проект рационального переустройства языка, которое должно устранить естественно присущие ему недостатки, искажающие работу репрезентационной функции. Развитие этой мы попытались вкратце охарактеризовать как переход от анализа имён их предметных референтов к анализу предложений и описываемых ими фактов. Философию Виттгенштейна в «Логико-философском трактате» можно считать одной из вершин этого проекта, поскольку изоморфизм мира и языка получил у него практически трансцендентальное обоснование, благодаря тому, что существование опосредовалось априорной логической структурой. Продолжением этой линии после Виттгенштейна можно считать логический позитивизм представленный философами т.н. Венского кружка, адаптировавшего идеи написанной части «Трактата» в собственных целях, принципиально расходившихся с философскими приоритетами, расставленными самим Виттгенштейном.

Вторая не менее важная для правильного понимания философии Виттгенштейна перспектива, раскрывает не репрезентативную, но перформативную сущность языка, в которой язык утрачивает функцию изображения, и приобретает индексальную функцию, указывая нам на нечто иное, то, что в нём никогда не может быть дано эксплицитно, но, тем не менее, к исполнению которого он оказывается некоторым существенным образом причастен.

Литература

14.Сокулер З. Людвиг Виттгенштейн и его место в философии. Долгопрудный: Аллегро-Пресс, 1994 - 172 с.

22.Борисов Е.В. Логическая структура языка и онтологическая структура мира (Л. Виттгенштейн) [он-лайн] - [просмотрено 26 мая 2009]. Доступ через интернет: http://www.belintellectuals.eu/publications/224/.

25.Рассел Б. Философия логического атомизма [он-лайн] - [просмотрено 23 мая 2009]. Доступ через интернет: http://www.philosophy.ru/library/russell/atom.html.

Примечания по тексту

[1] Термины «объект», «вещь» и «предмет», по-видимому, представляют для Виттгенштейна операциональные синонимы, с тем лишь отличием, что первый используется с оттенком характеризующим логическую структуру языка, а второй и третий – структуру описываемого мира.

[2] Что, в принципе, одно и то же для Виттгенштейна.

Комментарий рецензента

Что касается концепции работы, то в ней мне видятся два серьезных недостатка, связанных с авторской интерпретацией тавтологии у раннего Витгенштейна.

1) На с. 25 автор дает верную интерпретацию тезиса 6.127: «тавтологичность тавтологии даже не в том, что она ничего не сообщает о фактах в логическом пространстве, но скорее в том, что она указывает на само логическое пространство». Но уже в следующем абзаце автор совершенно неожиданно характеризует это указание как «перформативный эффект». Эта характеристика кажется весьма странной, поскольку логическая структура языка, по раннему Витгенштейну, отнюдь не производится при произнесении тавтологии, но, напротив, является предпосылкой всякой речи, в том числе и тавтологий. На мой взгляд, для определения специфики тавтологии (в витгенштейновом смысле, т.е. в смысле тождественно истинного высказывания) — ее отличия от эмпирических предложений — достаточно различать объектный язык и метаязык: тавтологии не производят «перформативно» логическую структуру объектного языка, но тривиальным образом описывают ее (как предмет) на метаязыке.

2) Совершенно неубедительным представляется мне также экзегетический прием, посредством которого автор пытается дописать «Трактат». На с. 26 говорится: «Можно по-разному расставлять смысловое ударение в афоризме 7. «О чем невозможно говорить, о том следует молчать (курсив мой – А.К.)” . Или – «О чем невозможно говорить, о том следует молчать (курсив мой – А.К.)” ... Во втором случае «говорение» выполняет своего рода пропедевтическую функцию или, если угодно, функцию инициации в некоторую сферу непропозиционального знания, которая, по сравнению с логическим пространством фактов, являет собой абсолютный приоритет».

Я должен признать, что от меня ускользнуло смысловое различие между фразами «следует молчать» и «следует молчать», и, соответственно, осталось непонятным: 1) почему автор второй вариант предпочел другому; 3) на каком основании автор приписывает речи «функцию инициации»; 4) в чем состоит «абсолютный приоритет» непропозиционального знания.

Думаю, экзегетика курсива (внесенного в седьмой тезис Витгенштейна произвольным образом) является слишком эфемерным основанием для масштабных выводов автора. Вообще, авторская перформативистская интерпретация тавтологий кажется весьма насильственной, при том что в остальном как «Трактат», так и другие задействованные в работе концепции излагаются и интерпретируются вполне адекватно.

Рецензент к.ф.н. доц. Борисов Е.В. Рецензия публикуется "по разрешению".