Часть II

 

 

Один из вопросов, возникающих применительно к идее и практике реализации гражданских и политических прав человека, связан с зависимостью или даже производностью этих прав от либерального дискурса, фрагменты которого представлены выше в версии Дж. Локка. С одной стороны, теоретиками прав человека сегодня признается, что, «несмотря на то что права человека охватывают всех, что это всеобщие права, больше нет необходимости считать их естественными правами. Достаточным основанием для их всеобщей применимости является уже тот факт, что они были определены в результате международных переговоров»[1]. Из этого также следует, что права человека не имеют сегодня привязки к отдельным государствам, а являются прерогативой международного сообщества. С другой стороны, все же достаточно трудно не принимать во внимание связь и преемственность традиционной и современной теорий прав человека. Очевидно, что более чем 300-летняя дискуссия и борьба за гражданские и политические права человека в Европе играют не последнюю роль для сегодняшнего обсуждения и отстаивания этих прав.

 

В Беларуси в этой связи мы сталкиваемся с ситуацией, которая во многом остается зависимой от советского прошлого. Эту зависимость можно охарактеризовать двояко: с одной стороны, можно констатировать неразвитость гражданского и правового сознания, элементарное незнание граждан Беларуси своих прав, с другой – сопровождающий это незнание отказ (или, скорее, принуждение к отказу со стороны власти) от гражданских и политических прав в пользу прав социальных. Для прояснения данной ситуации необходим небольшой экскурс в понятие социальных прав, представляющих второе поколение прав человека и привносящих дополнительные сложности в трактовку прав человека как таковых.

 

Социальные права выходят на арену истории в период промышленной революции XIX в. и ясно артикулируются Марксом и другими теоретиками социализма. К важнейшим социальным правам относятся права на пищу, жилище, труд, охрану здоровья и досуг. Возникновение этих прав напрямую связано с описываемым Марксом зарождением нового класса пролетариата, который заявлял о своих правах буржуазии, как когда-то, 200 лет назад, это делала сама зарождающаяся буржуазия, отвоевывая свои права у аристократии.

 

И все же притязания на свои права рабочих отличалось от притязания на свои права буржуазии. Если главной идеей, отстаиваемой буржуазией, была идея участия на основе своей автономии, т. е. в силу способности разумного принятия решений прежде всего за свою собственную судьбу, в управлении обществом, то главной идеей пролетариата стало упразднение самой автономии, поскольку таковая в конечном итоге порождает экономическое или социальное неравенство. Либеральные свободы провозглашались пустой иллюзией для тех, кто лишен самого необходимого. Препорученность человека самому себе и частная собственность – высшие ценности либералов – объявлялись главным препятствием на пути обеспечения равных социальных прав, из чего следовало, что не сами конкретные индивиды, а только государство способно разрешать общественные конфликты, главный из которых – это конфликт труда и капитала[2].

 

Данное противоречие между гражданскими и политическими правами, с одной стороны, и социальными – с другой, имеет длительную и неоднозначную традицию интерпретации, презентация и анализ которой требует написания отдельной статьи. Для нас важно обратить внимание на то, что именно на обеспечение определенного перечня «социальных прав» делалась ставка в СССР – при полном игнорировании гражданских и политических прав. Как отмечает Е. Богданова, «в советской Конституции были записаны основные права граждан, но при этом подразумевался принцип абсолютного доминирования государства и его интересов над личностью. Формальные нормы не действовали так, как это было предписано законом; основанием к действию часто становились инструкции, спущенные сверху. Граждане не были информированы о своих правах, вследствие чего большинство из них, за исключением универсальных "права на отдых" и "права на труд", были неизвестны ни государственным чиновникам, ни населению»[3].

 

Механизмом, который препятствовал притязанию на гражданские и политические права людей, согласно Богдановой, выступала «забота» советского государства о своих гражданах. Работал этот механизм как через средства массовой информации, так и через самые разные формы «проявления заботы» в трудовых коллективах. Такая «забота» предполагала «проявление "заботы" обо всех и обо всем, кроме самого себя и своих личных проблем. Другими словами, советский гражданин был обязан проявлять "заботу" по отношению к другим, но не мог сделать это по отношению к себе». Плоды такой политики хорошо знакомы нам и сегодня: они приводят к полной неготовности и неспособности человека самому решать собственные проблемы. Поскольку «в рамках возникшей за десятилетия существования советского общества концепции правовых отношений гражданину были предписаны слабость, некомпетентность и беспомощность, ему была уготована участь быть объектом чьей-либо "заботы". При этом самостоятельные действия, целью которых могло быть решение индивидуальных правовых проблем, не приветствовались: осуществление защиты прав и интересов реализовывалось посредством обращения к более компетентному и сильному агенту с просьбой "позаботиться"».

 

И все же проводить параллель между ситуацией XIX века в Европе и ситуацией, возникшей в результате Октябрьской революции, необходимо с определенными оговорками. Согласно Марксу, революция пролетариата как революция четвертого сословия должна была продолжить и завершить революцию буржуазии, или революцию третьего сословия[4]. В результате должно было возникнуть новое общество-государство, преодолевающее, с одной стороны, буржуазное гражданское общество, с другой – обслуживающий его государственный аппарат, и выступающее в итоге ареной разрешения всех социальных конфликтов. Ожидания Маркса не оправдались в том смысле, что в Европе борьба за социальные права, прежде всего в форме рабочих движений и профсоюзов, не отменила, а обогатила гражданское общество, породив новые механизмы контроля за деятельностью государства[5]. Иными словами, социальные права – пусть и опосредованно – дополнили гражданские и политические права, предоставив новые возможности артикуляции социальных конфликтов.

 

Иная ситуация наблюдалась в СССР: социальные права подменили собой гражданские и политически права, в результате чего государство вобрало в себя общество. Однако и в этом случае не возник тот результат, которого ожидал Маркс: новое советское государство породило новую систему социального неравенства, в которой «права» даровались тем, кто был лоялен по отношению к обществу-государству. Власть, словами Лефора, жаловала, даровала выгоды от своего «закона»[6]. Социальное разделение «определялось тут не собственностью, а прямым доступом к властным механизмам и привилегированными материальными и культурными жизненными условиями (пища, жилище, здравоохранение, свобода путешествовать, образование)»[7]. Всякий, кто был лишен «права доступа», либо жил в иллюзорном мире пропаганды, которая задавала стандарты и нормы жизни, либо становился изгоем – в самом ли СССР или за его пределами.

 

Отношение между гражданскими и политическими правами, с одной стороны, и социальными и экономическими – с другой, ряд авторов рассматривает как отношение права иметь права и обеспечения (Дарендорф), или как отношение формальных и позитивных прав (Арон). Такая постановка вопроса требует, однако, изменение взгляда на классификацию субъектов права: необходимо отказаться от марксистской классификации. В версии Дарендорфа, буржуа, с критикой которых выступил пролетариат, были, прежде всего, не классом собственников (bourgeois), а жителями городов (citoyen), отличных от сельских феодальных структур и восходящих к античным городам-государствам[8]. Новые жители городов, в особенности в период становления наций-государств, были вынуждены бороться за свои права участия в политической жизни города независимо от происхождения и социального положения, которые они «оставили» в деревнях. В результате на смену «мира статуса» пришел «мир договора», который, действительно, в определенный момент привел к росту благосостояния жителей городов и социальному неравенству, сделавшему проблематичным и недостаточным политическое и гражданское равенство. Иначе говоря, в версии Дарендорфа, социальный конфликт как основной механизм социальной и политической динамики приобрел новое качество борьбы за верховенство закона, перед которым равны все.

 

Таким образом понятая борьба за гражданские права позволяет иначе взглянуть на следующий период истории – период промышленной революции XIX в. Формулировка гражданских и политических прав была формулировкой самой возможности выбора, распространяемой на всех граждан государства. XIX век отчетливо показал, что, несмотря на декларацию формального равенства выбора, выбираемые предметы, или возможности обеспечения прав, могут разниться настолько, что в определенных случаях ставят под вопрос сам выбор. С данной ситуацией мы столкнулись в первые годы «перестройки», когда появившееся изобилие товаров оказалось фактически недоступным для определенных групп населения. На воспоминаниях об этом времени во многом держится и нынешний беларусский режим, который заменил право выбора обеспечением, диапазон и возможности которого задаются самой властью. Тем самым, однако, как и в советское время, проблема выбора не устраняется, а становится абсолютной прерогативой государства, что возвращает нас в ситуацию, с которой некогда столкнулся Локк, – к ситуации никак не ограниченной опасности тирании.

 

Означает ли это, что выбор между правом иметь права и обеспечением прав неизбежен? Дарендорфу отвечает на этот вопрос отрицательно. Вернее, демократическое общество предполагает различение этих сфер и нахождение – прежде всего силами общественности, оказывающей давление на государство, – баланса между ними; в то время как диктатура, стирая различие между этими сферами, ставит общество перед постоянно грозящей опасностью кризиса обеспечения, лишая нас возможности взять на себя ответственность за выбор – как своей собственной судьбы, так и судьбы своей страны.

 

 

 

Из написанного выше следует, что выбор между политическими и гражданскими правами, с одной стороны, и социальными и экономическими правами – с другой, является псевдопроблемой. Поскольку именно обладание гражданскими и политическими правами делает возможной саму борьбу за права, в том числе социальные. Словами Лефора, именно «формальные свободы сделали возможными требования, которые могли сделать лучше условия жизни людей»[9], так как именно первые свободы - право на публичную критику власти, право ассоциаций и забастовок – позволили артикулировать и заявить о себе многообразному обществу, никогда не совпадающему с его видением государственной властью. Проблематичным или даже невозможным в таком случае является переход от социальных и экономических прав к политическим и гражданским правам, так как «партия социальных прав», в лице ли государства или международных корпораций, будет делать все возможное, чтобы осуществляемое ею «обеспечение» не превратилось в открытую для публичного обсуждения систему прав гражданского общества.

 

Для Беларуси это означает, что никакое ухудшение социального и экономического положения само по себе, т. е. без параллельного формирования культуры гражданских и политических прав, не обеспечит демократических преобразований. Не означает это и обратного, что формирование гражданского общества должно исключить борьбу за социальные и экономические права. Эффективность современного гражданского общества зависит в очень большой степени от артикулированности его предельного многообразия, отражающего права самых разных индивидов и групп населения. Поскольку любая, не затронутая процессами по присвоению и отстаиванию своих прав группа, например пенсионеры и инвалиды, автоматически окажется в лагере «сильной и единоличной власти», которая, как известно, не столько отстаивает ее права, сколько средствами пропаганды и экономического манипулирования задает ее место в социальной системе, оценка, критика и изменение которого исключены. В отличие от классиков либерализма, нам необходимо понять, что в посттоталитарном и тем более тоталитарном обществе далеко не всякий человек способен присвоить свои права, а затем бороться за них, что, однако, не означает, что только государство должно решать проблемы индивида. Между свободными личностями и тотальной заботой государства лежит многообразие переходных форм, обсуждение и утверждение которых и является сегодня центральной темой демократизации Беларуси.

 

Для осмысления политических выборов это означает, что важнейшей работой его непосредственных участников – партий и независимых кандидатов, как и самых разных представителей гражданского общества – является работа по артикуляции всего многообразия интересов, представлений и требований беларусских избирателей с целью учета и выражения в своих программах и своей деятельности. При этом нужно быть готовым к тому, что ряд граждан, особенно зависимых от «заботы государства», так и не сможет присвоить и начать отстаивать свои права. В таком случае гражданскому обществу придется «взять на себя» их обеспечение. Иначе говоря, демократизация Беларуси зависит не только от утверждения и расширения сферы гражданских и политических прав, но и от нахождения способов обеспечения прав тех граждан, для которых эта сфера – в силу неискоренимой привычки быть объектом «заботы государства» – так и останется закрытой.

 

[1] Там же, с. 16.

[2] Ср., например: Введение в права человека… С. 46.

[3] Богданова Е. Советская традиция правовой защиты, или В ожидании заботы // НЗ №39 (1/2005) /  http://www.nz-online.ru/index.phtml?aid=25011328

[4] Ср.: Арон Р. Указ. соч. С. 32.

[5] Стоит иметь в виду, что предложенная мной версия отношения первого и второго поколений прав является более сложной. Ср., к примеру, размышления К. Лефора на этот счет в статье Права человека и провиденциальное государство (Лефор К. Политические очерки (XIX–XX века). М., 2000. С. 53 и далее). 

[6] Лефор К. Указ. соч. С. 54.

[7] Жижек С. 13 опытов о Ленине. М., 2003. С. 174.

[8] Ср.: Дарендорф Р. Современный социальный конфликт… С. 45 и далее.

[9] Лефор К. Указ. соч. С. 57.